Українська Спілка ветеранів Афганістану (воїнів-інтернаціоналістів)

– Иван Николаевич, ваше детство прошло уже давно, наверное, многое забылось, но все же, каким оно было? В какие игры играли?
– Меня восьмилетнего на лошадь верхом посадили боронить, так что особенной игры-то не было. Да и не во что было играть.
– В колхоз ваша семья вступила?
– Не сразу, в 1934-м году только вступили. И отец, и мать работали в колхозе.
– То есть детство прошло в крестьянском труде?
– Да. Учиться я начинал в Сибири. А потом переехали в 34-м году в Воронежскую область, где учился в средних классах. В восьмом классе – в Верхнем Карачане. А после этого – в Борисоглебском техникуме механизации и электрификации сельского хозяйства. С четвертого курса был призван в армию.
– В 30-е годы все мечтали быть танкистами или летчиками. Кем хотели быть вы?
– Когда учился в техникуме, мечтал в Воронежский сельскохозяйственный институт поступить, на факультет механизации. Когда началась война, все пошло по иному пути.
– Первый день войны помните?
– Я тогда еще учащимся был. Воскресенье, мы с ребятами гуляли, приходим, и объявляют нам, что началась война. У нас рассуждения были такие детские, никто не думал, что война будет такой долгой и кровопролитной.
– Когда призвали в армию, куда вы попали сразу?
– Призвали в 41-м году, в октябре Борисоглебским военкоматом и направили в 27-й запасной артиллерийский полк, который стоял в городе Пугачеве Саратовской области. Там я был солдатом, точнее – красноармейцем тогда. Построили тридцать человек, имеющих среднее незаконченное образование. И первые шеренги, в которых я был, сделали два шага вперед. Нас отправили в село Разбойщина, где в то время в эвакуации находилось второе Киевское артиллерийское училище. Я в нем учился. Курс обучения был очень коротким – семь месяцев. И меня оставили там командиром курсантского взвода.
– А по какой специальности учились?
– Командиров взводов артиллерии там выпускали. А в самоходчики я попал потом, на войне.
– Какие орудия были у вас для обучения?
– 120-миллиметровая гаубица образца 38-го года.
– На ваш взгляд, как специалиста, это хорошее орудие?
– Хорошее.
– В чем его преимущества?
– Эта гаубица значительно отличалось от своих предшественниц, была на механической тяге,не на конной тяге.
– Вы рвались на фронт?
– Да. В 43-м году меня направили с группой выпускников на Южный фронт. Еще сталинградская группировка не была ликвидирована. И там я начал боевой путь. Но меня вернули в училище.
– А почему так?
– Я оставлен был без согласия командования. А вот командование училища мне только позволило в 44-м году.
– Вы успели повоевать?
– Начало – из-под Сталинграда, там Котельниково, Зимовники, вот в этом направлении. И хутор Веселый такой, из которого меня вырвали обратно в училище.
– Сколько в батарее орудий?
– Четыре орудия.
– Приходилось видеть результаты вашей работы?
– Стреляли по целям, а результат знать трудно.
– Немцы в это время еще сильно сопротивлялись?
– По полной. Они сопротивлялись под Сталинградом, а потом почти до Ростова. А потом сопротивление было слабое.
– Из-под Сталинграда вас отправили обратно в училище.
– Да, а потом, когда училище переехало в Киев, я вырвался на фронт и в конце 44-го года был на Первом Белорусском фронте. Завершалась Висло-Одерская наступательная операция. Захватили плацдарм на Одере. Там уже был командиром батареи самоходно-артиллерийских 150-миллиметровых установок.
– Вам приходилось «Тигры» подбивать?
– Да, конечно.
– А как вообще немецкая техника была по качеству?
– Очень хорошая. У них к тому времени вышла новая серия. И особенно сильная самоходная артиллерийская установка – «Фердинанд» называлась. Она имела 188- миллиметровую пушку и довольно сильные прицельные приспособления. Била метко.
– Потери среди наших самоходок большие были?
– Если говорить о потерях наших, то, когда мы захватили плацдарм на Одере, тогда он назывался «пятачком». Надо было расширить этот плацдарм. Это была такая местная операция. А потеряли мы там много. Самоходно-артиллерийский полк наш 396-й, самоходно-артиллерийский гвардейский полк имел двадцать одну установку. Четыре батареи по пять машин. И бригада была – шестьдесят восемь машин. Мы были в этой бригаде. Так вот, эта группировка взялась расширять плацдарм. Там осталось не сгоревшими пять самоходных установок. И где-то десяток от 60 – в танковой бригаде. Это была шумная потеря, хотели привлекать к ответственности командира Наруцкого. А ему в это время дали звание Героя Советского Союза за Висло-Одерскую операцию. Ну и это дело закрыли.

– Характеристики своей самоходки помните?
– По калибру пушки у нас 152-миллиметровая превосходила вооружение немецких машин. На СУ -152 было раздельное заряжание – сначала снаряд, а потом заряд. И потому было два заряжающих. Один заряжал снаряд, досылал, а другой гильзу. Снаряд весил 43 килограмма. А бетонобойный – 50.
– А как насчет брони?
– Лобовая была больше 100, а бортовые поменьше – 80 миллиметров.
– Один из ветеранов когда-то сказал, что штурм Зееловских высот ему никогда не забыть. Можете ли вы сказать так о штурме Берлина?
– Берлин для меня – и до сей поры тягчайшая тема.
– Почему?
– Во-первых, ожесточенные бои были. Народа погибло много. И сами бои были в три этажа. Поначалу мы рванули, как говорится. 21 апреля, по-моему, это было. А потом они проникли по метрополитену к нам в тыл. И нанесли удар в тылу. Это такой переполох, что мы вынуждены были малокалиберные пушки 45 и 50-миллиметровые спустить в метро и вести войну там. Так что в Берлине война была в три яруса – в метро, на земле и в воздухе.
А в воздухе там в чем для нас была сложность? Обычно они занимали верхние этажи зданий. И там были не только пулеметы, но и противотанковые ружья. И оттуда били, с этажей. Самоходный полк имел 20 единиц. В Берлине осталось семь. Из четырех батарей осталось две. Мой друг Клименко Семен командо вал первой, я – второй.
– Где вы закончили войну?
– В почетном месте – в Карлхорсте. Бои в Берлине закончились 2 мая, корда Вейдлинг – комендант Берлина, генерал-полковник артиллерии, поднял руки, как говорится. Они хотели 30-го, и начальник штаба генерал-полковник Креббс прибыл для переговоров. Его Жуков ограничил переговорами с Чуйковым. Чуйков ему заявил: никаких условий. И Креббс застрелился. А уже берлинские бои Вейдлинг завершал. Он потом попал к нам в плен. Долго был в плену.
– Вы говорили, что обгорели. Где это случилось?
– Это на полпути от Одера до Берлина. Танк вращается ,куда хочешь, а у самоходки ж неподвижная башня. Я или механик, кто виноват – не знаю. Развернул так, что кумулятивный снаряд попал в борт. Трое человек погибло. А водитель внизу и я вверху остались живы. Уланов, я и сей час помню его фамилию, вылазит. Да, я сознание потерял. Он вытащил меня. Плечо сгорело, но цел остался.
– Зееловские высоты штурмовали?
– Берлинская операция началась именно с Зееловских высот. Дело в том, что там гряда высот восемь километров всего-навсего. Вина Жукова в том, что он на это направление пустил Первую танковую армию. Вторая танковая была немножко правее. И, по существу, почти вся армия сгорела на Зееловских высотах.
В послевоенные годы, будучи уже командиром дивизии, я был на этих местах. На Зееловских висотах несколько памятников. Основной– башня с разломанной пушкой. И на этом боевом месте похоронено пятнадцать с половиной тысяч наших людей. Там был командный пункт Чуйкова, а потом Жукова – командующего фронтом. Три тысячи восемьсот наших на этом пяточка похоронено. Кроме того, по всей Одерской равнине 16 братских могил. Количество похороненных там мне неизвестно. Сколько, где хоронили? А хоронили ж, конечно, не в гробах. Это было тяжело. Мне пришлось одного старшего сержанта сгоревшего хоронить. В плащ-палатку завернул…

– Можно ли было штурмовать эти высоты так, чтобы избежать огромных потерь?

– После войны разные суждения и у Чуйкова и у Горбатов были. Командуюшим 5-й ударной армии был Берзарин, 8-й гвардейской – Чуйков. Это самая центральная линия. В Берлинской операции было три фронта – Второй Белорусский Рокоссовского, Первый Белорусский Жукова и Первый Украинский Конева. Эти три фронта так и шли на Берлин. Мы закончили в Карлхорсте.

– Ну, все-таки можно было избежать таких больших потерь?

– Генерал-полковник Горбатов говорил, что можно было вообще не брать Берлин, а окружить, они бы сами там... Но это все гипотезы. А на деле Берлин нам очень дорого достался. Вот у нас от 21-й самоходки осталось семь. Ну а сколько танков – не знаю.

– С кем-нибудь из военачальников – с Жуковым или Чуйковым вы встречались?

– С Чуйковым встречался после войны, и довольно много, нагоняй даже от него получал. Встречался и с Берзариным.

– Расскажите о встрече с Николаем Эрастовичем.

– С Берзариным я не такой большой начальник, чтобы встречаться. В Берлине много кольцевых дорог. И в один мост я шмыгнул, что называется, со своей самоходкой. А лейтенантик подбегает и говорит: вернитесь. Я спрашиваю, почему вернуться. «Командующий армией вас ждет». Я разворачиваюсь, и Берзарин говорит: «Сынок, рано. Подожди немножко». Потому что, если бы я туда попал, то были бы все самоходки и я тоже уничтожены.

– Когда Берзарин погиб, что тогда говорили в войсках?

– Вот это болевая тема. У меня две книги есть. Одна издана в таком вольном тираже. А вторая – из серии «Жизнь замечательных людей». Скоробагатов там автор. Я совершенно не согласен с ним, когда он говорит о диверсии в отношении Берзарина. Берзарин был назначен комендантом Берлина еще на Одере. И он был комендантом до своей гибели. Что случилось? Этот автор изобрел глупую идею диверсии. Ничего подобного не было. Как было? Была улица прямая и была улица Т-образная сбоку. Берзарин любитель был мотоцикла, за рулем ехал. Водитель мотоцикла – в коляске. Регулировщица дала«Стоп». Он на этот сигнал не среагировал, и «Форд» грузовой, вывернувшись, подцепил мотоцикл этот и протащил. Водитель погиб сразу, а Берзарина привезли в Карлхорст живого и он там умер.
На его похоронах собралась верхушка во главе с Жуковым. Провожали его, на самолете отвезли в Москву, там он на Новодевичьем кладбище похоронен. По-дурному он погиб. Если бы остановился, то ничего бы не случилось.
Жуков приказал все гвардейские и орденоносные полки привезти знамена и выставить у гроба. А остальные знамена армии пронести. И мне была оказана великая честь знамя полка Киевско-Берлинского, дважды орденоносного орденов Богдана Хмельницкого и Кутузова доставить, и его поставили у гроба, а остальные пронесли. Приехал Жуков со своей свитой и приехал новый командующий – Горбатов принял дела.

– День Победы как встретили?

– День Победы мы не 9 мая встретили. Второго числа Берлин был взят. Вейдлинг сдал. А нас вывели в Карлхорст. Седьмого мая братва начала кричать:«Ура! Победа!», потому что в Реймсе во Франции был подписан акт о капитуляции Берлина. Там было командование американцев и англичан. И французов даже. А наш представитель был генерал-майор. Скажем так, второстепенное лицо. Когда доложили Сталину о таком ходе событий, он отругал кого надо. Жуков дал протест, и тогда достоялось подписание договора о безоговорочной капитуляции в Берлине. В Карлхорсте. Приехали преставители Англии, Франции. От Германии Кейтель подписывал. Это было в ночь с восьмого на девятое. И эта дата считается Днем Победы.

– У каждого в жизни бывают случаи, которые запоминаются на всю жизнь. На фронте, когда чувства обостряются до предела, такие случаи врезаются в память еще сильнее. У вас такие случаи были?
– Лейтенант Никитин на войне был один час. Когда он прибыл командиром артиллерийской самоходной установки, я отвел его на ту самоходку. Там водитель был Епимахов. Говорю лейтенанту: спрячься, а он, грубо говоря, ротозейничал. И его снайпер снял. И вот через час Епимахов прибегает ко мне в слезах: Никитин убит. Для меня это самый тяжелый случай в жизни и на войне.
– Сколько ему было лет?
– Мне – двадцять третий год, а ему – лет двадцать.
– Получается, вы даже познайомиться не успели?
– Когда там. Бои идут. Я же рассказал, как они были в три яруса. Снайперы сидели на верхних этажах.
– А фауст-патроны сильно доставляли неприятности?
– Фауст для танкиста – злая штука. Особенно они выбирали момент, когда бортом, и по борту как даст, так и насквозь.
– Кумулятивный снаряд?
– Да. Почему назывался кумулятивный – он аккумулировал энергию взрывную, она прорывала броню. Уничтожали их беспощадно. Это враги номер один для танков.
– А в плен брали?
– Ну мы никого не брали, брала пехота. Вот когда Вейдлинг выходил из подземелья я со стороны смотрел. Высокий такой, он вышел не спеша, справа и слева наши вели его. Он сдался в плен.
– За что вам вручили орден Боевого Красного Знамени?

– Откровенно, я был представлен к званию Героя Советского Союза. У меня есть представление, есть характеристика.

– А почему Героя не дали?

– Не мне знать об этом. Видно,много было. Это первое. А потом еще скажу, что Жуков злился на танкистов. Танкисты горели по его вине, а он на них злился.

– Расскажите немножко о своем послевоенном пути?

– В звании генерала я уже полсотни лет. Наиболее красивая страница моей жизни – это дивизия, больше десяти лет командовал тремя дивизиями. Сначала командовал мотострелковой дивизией на Донбассе, в Артемовске. Меня хорошо знал Маршал Советского Союза, Кошевой, он затребовал меня в Германию. Там я командовал четырежды орденоносной седьмой гвардейской танковой диивизией. Гвардейская Киевско-Берлинская ордена Ленина дважды Краснознаменная ордена Суворова дивизия. Это большая для меня честь – быть командиром этой дивизии.
Дивизия принимала участие в тактическом учении, которое проводил Маршал Советского Союза. Гречко. Она отличилась тем, что ее вывели на незнакомый полигон Магдебургский и она там дала высокие показатели. Когда Гречко приехал, ему «подсунули» мою дивизию. Она прошла 800 километров по Германии. И вот при Гречко возник вопрос о 9-й танковой дивизии Национальной народной армии. Там большая была неприятность, но, короче говоря, вызвали нашого представителя оттуда, нужен был немцам новый, так сказать, генерал. Гречко говорит: «А не послать ли его?». Я даже комбинезон не успел снять – меня на самолет и в Москву. И меня рекомендовали представителем организации стран Варшавского договора в 9-й танковой дивизии Национальной народной армии. Это была почетная для меня задача. Немцы мне дали орден. Ну а потом перешел на болем мирную должность. Киевским городским военным комиссаром.

– Расскажите немножко о супруге.

– Она работала в артиллерийском училище. Сначала бухгалтером, потом в курсантской столовой. Училище в первые дни войны было выведено на оборону Киева, точнее не все училище, а дивизион. И в этот дивизион дали снабженцев. А она была и кухаркой, и официанткой там. Награждена орденом Отечественной войны первой степени. Мы с ней познакомились, а потом меня на фронт. Ей кто-то сказал, что меня убили, и она слез немало пролила. А расписались мы уже когда война закончилась. Прожили вместе 43 года.

– Иван Николаевич, еслибы вам дали возможность обратиться к людям, чтобы вы им сказали?
– Пожелать мира, быстрее закончить войну. Эта война идет в моих родных местах. Я там был командиром полка в Трехизбенке, заместителем командира дивизии в Черкасске и командиром дивизии в Артемовске. По сердцу режет, когда люди там гибнут. А в целом добра и счастья хочу пожелать всем, особенно молодежи.